Кристофер Зухер Сташеф (Сташефф) - Мудрец

мальчишка. — Она нежно коснулась его шеи, ласково поцеловала, с обожанием вгляделась в его черты. — Сколько раз должна я тебе повторять, что мы, улины, не боги, а просто более могущественная и древняя раса, чем твоя?

— Столько, сколько захочешь, — промурлыкал он, — ибо тогда я буду слышать твой голос.

И его рука снова пустилась в странствия. Но Рахани поймала его запястье и сильно сжала его:

— Хватит, ретивый смертный! Ужели не хватит? А несколько минут назад не познал ли ты удовлетворения, бездны экстаза? И нужно ли тебе, чтоб я взалкала больше?

— Да, если я могу — способен ли простой мужчина удовлетвориться, имея подле себя женщину, столь желанную?

Он говорил чистую правду, ибо из улинок Рахани была самой роскошной женщиной — даже тогда, когда таких, как она, женщин было столько же, сколько их теперь среди людей, а худшая из улинок, по человеческим меркам, — королева красоты. А если она чувствовала потребность в партнере-человеке — что не было необходимостью, но лишь желанием, — то Огерн, конечно, был именно тем, кого бы выбрала королева. Высокий и широкоплечий, с могучими мышцами и столь правильными чертами лица, что его можно было даже назвать прекрасным, с волосами цвета черного янтаря и золотом кожи, с большими глазами и чувственными губами — он был всем, что женщина могла назвать желанием, вот только был стыдлив, но с Рахани становился полной противоположностью, совершенно раскрепощенным.

— Ну остановись! — Она снова сжала руку, но поздно — под его ласками затрепетала ее грудь, задрожало тело. — Нет, любовь моя! Мне необходимо поговорить с тобой о серьезных вещах, а я не могу, ты снова будишь во мне желание!

— Что может быть серьезнее любви?

— Жизнь и смерть!

Не отпуская его руки, Рахани подняла голову, посмотрела ему прямо в глаза сначала строго, а после умоляюще.

— Смерть? — улыбнулся Огерн. — Так я перестал тебе нравиться?

— Никогда. — Она смягчилась, рука ее на его запястье разжалась и поднялась, чтобы убрать волосы, упавшие ему на лоб. — Ты никогда не утомишь меня, Огерн.

— Ты обещала, что, как только я начну надоедать тебе, сразу же скажешь об этом!

— Лишь потому, что ты просил меня о том, поскольку я-то знаю, что мне никогда не наскучит твое общество. Не раньше, чем тебе наскучит мое.

— Но ты богиня, ты бесконечно разная! Стоит мне только начать привыкать к тебе, я открываю что-то новое, какую-нибудь такую сторону твоего существа, о существовании которой я до того и не подозревал, и заново влюбляюсь!

— И ты не понимаешь, что о тебе можно сказать то же самое? — Взяв его за подбородок, Рахани держала его голову так, что он не мог отвести глаза в сторону — как будто ему этого могло захотеться!

— Моя душа никогда не могла стать равной в этом твоей, — возразил Огерн.

— Но теперь она ближе ко мне, ибо под моим руководством ты постоянно растешь и меняешься, оставаясь в то же время все тем же славным, милым парнем, которого я выбрала, чтобы помочь Ломаллину в уничтожении Улагана, и послужить, таким образом, и мне. — Она наклонилась, чтобы еще раз поцеловать его. — Нет, я никогда не устану от тебя, Огерн, ведь в тебе неисчерпаемая глубина, пусть даже выявляю ее я.

— Ты создаешь ее!

Но она покачала головой:

— Душа растет в учении, а ты каждый день учишься у меня магии и узнаешь о том, как мир и Вселенная вращаются, развиваются и пенятся вокруг нас.

— И каждый день узнаю новую грань Рахани и новую любовную игру! — Огерн улыбнулся, рука его снова пришла в движение.

Она вздохнула и опять схватила его за запястье.

— Я узнал, как нравиться богине, но откуда же во мне может открыться что-то новое для тебя?

— В тебе это есть и всегда было, ибо ты единственный из твоего поколения, рожденный одновременно и шаманом, и воином, — а тот, кто одновременно и шаман, и полководец, обязан видеть, что готовит грядущее, если его не изменить.

Огерн тяжко вздохнул:

— Должны ли мы думать о мире?

— Уже пять веков я прошу тебя заняться этим, — сказала она с упреком, встала, собрала свои воздушные одеяния, набросила Огерну на чресла набедренную повязку. — Пойдем и увидим мир таким, какой он есть и каким он может стать.

Он пошел за Рахани к краю обрыва. Он знал, что это не настоящее, отчаянно говоря самому себе, что то, что у него перед глазами, не более чем иллюзия. Он не знал, где они с Рахани жили, и начал понимать, что это место — не мир мечты, не царство снов, вроде шаманских, не пристанище для --">