Жан Руо - Мир не в фокусе

эпизоды оставили самый глубокий след: не те, что я выбрал сам — смерть отца, траур, Фраслен, утопленница и другие мои невзгоды, — мне открылась бы ускользнувшая от меня деталь, которая повлияла на ход моей жизни, как камешек, что преграждает дорогу ручью у его истоков, и в результате Луара впадает в Атлантический океан, а не в Средиземное море. Но, очевидно, в моей жизни не произошло ничего значительного, о чем бы я ни знал, или ничего существенного, или не было желания снова пережить пережитое, а может быть, мой мозг работал на холостых оборотах. Но только со мной случился приступ амнезии, и этот ночной полет не принес ничего; и я коснулся земли, вернее, воды, потому что в канаве, куда я свалился, стояла дождевая вода и не пересыхала в ней, верно, никогда, кроме, разве что, засушливых лет, но на мое счастье нынешний год был не из таких, и оттого мое возвращение на землю было почти мягким.

Забавно, но первое, что я осознал после приземления, была вовсе не радость от того, что я все еще на этом свете и в добром здравии, по крайней мере с виду; меня охватило воспоминание о жатве, которую предрекали пережившие моего отца; в памяти всплыл старый эпизод: сыграв свой первый матч, я лежу в траве после того, как был прерван мой блистательный дриблинг. Я вспоминаю их пророчество: «Ты пожнешь то, что посеял он». Но я не вижу вокруг себя ничего, кроме запущенной лужайки, злобы окружающих и своего одиночества. Я не спешу встать с земли, несмотря на призывы товарищей, и прячу от них слезы, потому что зрелище чужих слез для иных торжество, я знаю, что за боковой линией собрались поддержать своих чад все отцы, кроме того, кто уже не придет никогда, а будь он здесь, мой защитник от житейских бурь, никакой грубиян не посмел бы обидеть меня.

Но и на этот раз, в студеной воде, посреди рисового поля жатва была небогатой и не предвещала благодатных дней. Трудно было себе представить, что можно пасть еще ниже, потому что пасть еще ниже означало бы смерть. То есть, у меня были все доказательства того, что я достиг своего дна, и теперь хорошо мне знакомая лукавая улыбка судьбы превращалась понемногу во что-то отдаленно напоминающее радость. Конечно, не всеохватывающую радость, а ту радость, которая, словно черная точка на экране, уверенная в своей непреложности, готова заполонить собой все — радость-поджег, радость-огонь; и потому, даже не набив себе шишек, я вылез замерзший и промокший с головы до ног из ледяного болота, выправил руль, привязал футляр со скрипкой к багажнику, пристроил спортивную сумку на раме над педалями, дернул за ручку мотора, разбежался, хлюпая мокрыми ботинками, и, тяжело подпрыгнув в своем бушлате, синий цвет которого стал темнее, чем обычно, вскочил в седло, воображая при этом, что отталкиваюсь, как то описывают ныряльщики, от дна морского, перед тем как всплыть на поверхность, представляя себе будто что-то переменилось в мире или Земля сдвинулась с места, и я, вынырнув из воды, уже не смогу остановиться и полечу дальше вопреки земному притяжению, невесомый, легче воздуха, и достигну тропосферы, стратосферы, экзосферы. И пока на Земле круглый фонарик, зажатый между двумя цилиндрами, пронизывал своим светом ночь, я улыбался, предвкушая ту минуту, когда на вершине моего победного восхождения новая звезда, сорвавшись с оцепенелого неба, бросится в мои объятия.

Примечания

1

© Галина Шумилова, перевод гл. I, II, IV, 2001.

© Игорь Писарев, перевод гл. III, 2001.

(обратно)
--">